ЧЕЛОВЕК — ВЕЛИЧИНА ФИЗИЧЕСКАЯ. РАБЛЕ

Гуманизм эпохи Возрождения был выражен в искусстве слова не в одночасье. Да и способы раскрытия этого яв­ления духовного порядка оказались не одномерными в на­циональных литературах европейских стран. Франсуа Рабле, основываясь на незыблемой традиции французской народной культуры, вывел — с энтузиазмом ученого-первооткрывателя — уникальный в своем роде тип челове­колюбия, преломленный через настойчивое, откровенное и подчас грубое восхваление физической природы человека.

Для средневекового менталитета гуманизм — это в принципе нехарактерный эмоционально-мировоззренческий комплекс. В том смысле, что теоцентрическая кон­цепция бытия (в центре — Бог) исключала веру в величие и могущество сил человека вообще и уж тем паче отдель­ной личности. Напротив, далекая от антропоцентризма (когда человек — «ядро» картины мира) практика Сред­невековья почитала последнего существом низменным и недостойным, видела его греховную природу, боролась с ней всеми доступными средствами, включая печально знаменитые костры инквизиции. Простые человеческие проявления, эмоции, чувства не могли браться в расчет суровым средневековым мировоззрением. Не случайно эта эпоха нередко представляется мрачным и темным време­нем в истории культуры.

Источником света для французского искусства оказал­ся национальный фольклор, стихия площадного гуляния и карнавала. Как отмечает один из лучших литературоведов XX века М.М. Бахтин, «смех, вытесненный в средние века из официального культа и мировоззрения, свил себе не­официальное, но почти легальное гнездо под кровлей каж­дого праздника. Поэтому каждый праздник рядом со своей официальной — церковной и государственной — стороной имел еще вторую, народно-карнавальную, площадную сторону, организующим началом которой был смех и ма­териально-телесный низ». Франсуа Рабле, будучи челове­ком нового мировоззрения в целом и передовым ученым в частности, органично воспринял многовековую тради­цию французской народной смеховой культуры и предло­жил в «Гаргантюа и Пантагрюэле» принципиально новую художественную концепцию мира, отвергавшую средневе­ковую боязнь плотского начала в человеке и воспевающую физические возможности последнего. Писатель осознан­но, намеренно и последовательно смеется (а с высоты сего­дняшнего дня кажется, что даже открыто издевается!) над ханжеской моралью Средневековья через гротескное Изо­бражение многосложных тел могучих великанов, мудрость и чистая простота духа которых никак не противоречат их физиологическим излишествам. При этом философская составляющая, растворенная в романе, концептуально со­четается с приемами «низкой словесной комики», которая, в свою очередь, есть специфическая черта ментального французского представления о смешном.

Изображая своих героев великанами, масштабными и грандиозными, Рабле, как верно выразился его младший современник Этьен Пакье, мудро дурачится (en folastrant sagement). Он до неимоверности укрупняет физиологи­ческие подробности, связанные с деятельностью челове­ческого организма, рисует полные шокирующей непри­стойности сцены бытовой жизни и обильно пересыпает их площадной лексикой.

Впервые в истории литературы европейского Возрожде­ния была изложена доступно для народа — главного адре­сата художественного послания Рабле — мысль о том, что человек велик и в своей физической красоте, и в своей фи­зиологической некрасивости. И этот мировоззренческий импульс достиг не только умов современников писателя, но и пережил века, активизируясь в художественной прак­тике романтизма, модернизма, постмодернизма.