ВЧЕРА И СЕГОДНЯ. ШЛИНК

Вторая мировая война, ставшая переломным событием XX века, разделила столетие на «до» и «после». Но одно дело — время, и совсем другое — люди. Проблема «вино­ватых» и «невиновных» особенно остро зазвучала в после­военной немецкой литературе, представленной, прежде всего, творчеством «Группы 47». Следующее поколение писателей Германии не только не сбрасывает со счетов вопрос вины и невиновности отдельной личности и целой нации, но и освещает его в новом ракурсе. В авангарде — современный прозаик Бернхард Шлинк.

Доктор права, он и до начала писательской деятельно­сти был связан с темой преступления и наказания. Юриди­ческая точность, цена которой измеряется человеческими судьбами, стала важной категорией художественного ми­ровосприятия писателя. И когда молодой герой Бернхарда Шлинка в романе «Чтец» оказывается перед лицом вины как экзистенциальной и социальной проблемы, выбор его поведенческой стратегии выверяется писателем букваль­но пошагово: слишком высока цена очередной ошибки, и Шлинк это понимает как никто другой.

Вообще говоря, образ молодого героя, пытающегося преодолеть вину «отцов», — классика немецкой литерату­ры XX века. Так, например, можно вспомнить Ганса Шнира из романа Генриха Белля «Глазами клоуна». Двадцати­семилетний герой не хочет мириться с ложью родителей, легко меняющих свои политические одежды в угоду новым социальным веяниям, с изворотливостью окружающих его молодых людей, впитавших эту самую ложную мораль «отцов», с враждебной нечистоплотностью официальной добродетели. И хотя этот выпавший из среды герой прак­тически поставлен миром на колени, он усиленно сопро­тивляется, противопоставляя изощренному бесчестию окружающего мира свою одинокую правду.

Пятнадцатилетний Михаэль Берг из романа Бернхарда Шлинка «Чтец» далек от взрослых проблем и противоре­чий, и в его невинном возрасте это закономерно. В резуль­тате встречи и сближения с тридцатишестилетней Ханной Шмиц герой не только в прямом смысле лишается невин­ности, но и косвенно приобщается к вине. И если сначала это лишь вина запретной любви (т. е. частно-социальная), то в ходе развития действия, когда неожиданно выясня­ется, что во время войны Ханна была надзирательницей концлагеря, Михаэль ощущает внутреннюю причастность к вине глобально-экзистенциальной.

Анализируя проблему невиновности и вины, герой рассуждает о прошлом и настоящем: «Все возлагаемые на детей родительские надежды, от которых должно осво­бодиться каждое следующее поколение, были похоронены хотя бы потому, что сами родители обнаружили свою пол­ную несостоятельность во времена Третьего рейха и сразу после. Да и каким авторитетом у собственных детей могли пользоваться те, кто либо совершал преступления во вре­мена нацизма, либо был их молчаливым, не протестующим свидетелем, либо терпимо отнесся к преступникам после 1945 года. С другой стороны, проблема нацистского прошло­го волновала и тех детей, которые не могли или не хотели в чем-либо упрекать своих родителей. Для них нацистское прошлое было действительно проблемой, а не просто выра­жением конфликта поколений». Выделенное курсивом ха­рактеризует именно нравственное состояние самого героя, и речь в данном случае идет не только и не столько о ро­дителях, сколько о сущности преступления Ханны. Приме­чательна деталь: в мирной жизни (в которой и происходит первая встреча героев) Ханна — кондуктор трамвая. Марш­рут, траектория движения этого транспорта всегда одно­значны, вариантов здесь быть не может, и кондуктор лишь исполняет предписанную ему социальную роль, не испы­тывая ни любви к тому, что делает, ни ненависти. С той же предопределенностью ведет себя Ханна и в качестве надзирательницы концлагеря, и эта параллель явно прочи­тывается в романе. Тот факт, что героиня не умеет читать (и в этом никогда не признается никому, кроме Михаэля), оказывается важной для понимания авторской позиции метафорой: простые немцы не всегда прямо, но зачастую косвенно повинны в злодеяниях фашизма; из «неумения читать» на фоне эмоциональной чистоты и честности вы­растает неумение понимать зло, противиться ему. И хотя противоречие Ханны все равно принципиально неразре­шимо, и поэтому героиня с неизбежностью наказывает себя (самоубийство в тюрьме), автор, герой и читатель столь же закономерно ее оправдывают.

Казалось бы, частные проблемы немецкой истории и современности, затронутые Бернхардом Шлинком, име­ли все шансы остаться принадлежностью сугубо немецкой национальной литературы. Высокое гуманистическое по­слание миру, которое при этом сделал писатель, вывело проблематику романа на общечеловеческий уровень и за­острило вечный вопрос противостояния добра и зла.